В. Пелевин 'Смотритель'

Змей — Вечный и Совершенный Человек — показал Адаму, для чего тот был создан: не для себя самого, а для иного, высшего и невнятного смертной душе. Адам увидел, что он — зыбко струящийся сон, снящийся неведомо кому. Но даже ужаснувшись своей никчёмности, Адам отказался служить благой цели — и был изгнан в хаос. Так Франц-Антон понимает библейский миф.

«Но кому снится сон?» спросил я. «Кто заставляет Адама каждый миг рассыпаться и возникать заново?»

Ответ поразил меня до глубины сердца.

«Я полагаю», сказал Франц-Антон, «что единственным действующим лицом сей комедии теней и отражений является тот самый Флюид, которым мы якобы управляем».

«Но разве мы не управляем им на самом деле?» — спросил я.

Франц-Антон засмеялся.

«Подозреваю», ответил он, «что мы подобны возникающим из него самоуверенным зыбкостям, как бы фигурам из тумана и пара… Мы уверены, что повелеваем мирами и стихиями, и наша воля — есть мы сами. Но это то же самое, как если бы облака решили, что управляют небесным ветром, поскольку имеют форму королей и Ангелов… На деле же ветер гонит их по небу и создаёт их форму — но так, что они мнятся себе властелинами и героями. Когда мы думаем, что овладели Флюидом, это значит лишь одно — Флюид принял форму такой мысли. Дух Божий с безначальных времён носится над водою, и вокруг него плавают облака пара. Но он ничего не хочет для себя. Поэтому время от времени он делает из пара кукол, даёт им начертания власти и велит управлять стихиями и собой». (II, 295 – 297)

* * *

Дело в том, что и Ветхая Земля, и Идиллиум, и я сам, и Юка в любом из её качеств, и даже лицекнижник Николай — вообще всё, из чего состоит любой человеческий опыт во сне и наяву, — это просто симуляция, которой нет нигде, кроме как в неуловимом мгновении, рисующем мираж нашего мира. «Подобно быстрым вилам на воде», как сказал мой великий предок.

Вот только в неуловимом мгновении ничего из перечисленного тоже нет: всё, о чём мы можем говорить и думать, проявляется лишь во времени, светящемся размытом следе, который мгновение оставляет в пространстве нашего ума, как метеор в небе.

Но этот мерцающий след со своим сновидческим составом всё равно может существовать исключительно в настоящем миге — больше просто негде. Это архат Адонис всё-таки сумел мне объяснить.

Весь наш мир, говорит он, соткан из перемен — а в мгновении не меняется ничего: созерцающий его постигает, что оно неподвижно и пусто. Именно это и делает нас миражом, с которым ничего не может случиться. Ведь самого миража никто даже и не видел — мы всю жизнь его просто вспоминаем и додумываем. (II, 345 – 346)

* * *

И здесь мне хочется процитировать на прощание Павла Алхимика:

«Omnia est nihil. Nihil est omnia. Как много эти слова говорят понимающему… Как мало в них смысла для озабоченно летящего в никуда дурака, уверенного, что в словах сих нет ничего для него нового, поскольку он, дурак, уже много раз не умел их понять… Знание это, когда припадаешь к нему по-настоящему, уничтожает любую скорбь. Но мы до последнего держимся за свою боль, справедливо подозревая, что она и есть мы сами и, если отнять её у нас, мы больше нигде себя не найдём. Поэтому к свободе мало кто спешит, а кто обрёл её, на всякий случай помалкивает». (II, 349 – 350)

Трансцендентальный буддреализм Виктора Пелевина: размышления о «Смотрителе» — Журнал «Эрос и Космос», http://eroskosmos.org/pelevin-and-transcendental-buddrealism/

0