Владимир Рафеенко 'Флягрум'

Произведение внесите в список обязательного к прочтению.
Пунктуация авторская.

Что такое белка? Ерунда на четырех лапах с хвостом.

Нет, серьезно, у нас с вами такая голова, такая больная голова, такая огромная голова…

Голова кружится, но с этого момента мы с вами замечаем, как горизонт неудержимо раздвигается. Надвигается та жизнь, где нас нет. Какие-то чужие дома, улицы, города и люди. От этого бесконечно увеличивается дистанция между нами и нашим собственным детством, душу наполняет грусть будущих расстояний. Жизнь представляется навеки утраченной и безвозвратно прожитой. Необъятное пространство, его решительно необозримая даль и сверхъестественный объем равносильны смерти. И, как смерть, должны быть преодолены. Тополь раскачивается все сильнее, а Млечный Путь кружит голову… Но чью, чью, ради всего святого, голову? Где эта голова, как нам её найти?

Да, горящая печь – это хорошо. Но кого, кого мы желаем согреть в белом безмолвии воображаемого февраля?

Один полет с восьмого этажа – и личность меняется напрочь…

Я, <…> в сущности, просто онанировал, глядя на репродукции Рубенса.

Я застыл от страха и судорожно сглотнул от счастья. И в мои бронхиолы, мама, попала осень. Сухая и странная осень. Она и поныне там. И я никак не могу ее выдохнуть. Дело в том, мама, что мы внутрь вдыхаем атмосферный воздух, однако состав выдыхаемого нами воздуха уже иной. Я думаю, что мои бронхиолы в тот день жадно вдыхали в себя сливочный крем и какао, летящие тени стрекоз, танин, ваниль и робусту, а выдыхали они что? Может быть, закат, кровавый пряный октябрьский закат? Ведь на город стремительно надвигалось ненастье. И от счастья хотелось плакать и смеяться. Но так делать не следовало.

Время можно смывать с себя горячей водой в замкнутом пространстве без окон. Время и глупую память. <…> Мытый человек, он мыслит по-другому и двигается.

- А тебе что, там играть не с кем? – заинтересованно спросил Митя. – Там что, совсем пусто? – Да нет, тут полно людей разных, но они все мучаются сильно. И ни на кого, кроме себя, не обращают внимания.

Тот президент, который сейчас, говорит

Соотечественники!
Смотрит внимательно и говорит мне –
Соотечественники!
Страшный гражданин. Но вот откуда они, папа, оба знают, что меня много? А ведь они знают, иначе не обращались бы ко мне во множественном числе! Вот в чем дело! Они смотрят и видят, что внутри меня кто-то еще! Кто-то, кто не вписывается! И не вписывается. Ты его вписываешь, а он – ни в какую!

Самое главное доказательство – твоя собственная душа.

Так вот, Митя, давай мы тебя или лучше кого-нибудь другого, повыносливее, например меня, будем избивать в течении часа флягрумом, потом наденем на него терновый венец и станем бить тростью, потом напоим желчью и уксусом, потом распнем, а затем пронзим ребра копьем! Пускай мы положим его во гроб на пару дней, и вот если он вернется из мертвых, вот потом мы и потолкуем о клинической смерти! Хорошо?

Страдания целительны, Митя! Их горькое счастье – свет для заблудшей души! Надо идти на маяк собственной боли, как идет корабль сквозь мрак и холод, не различая берегов земли! Верь своей боли, как корабль маяку, и ты никогда не утонешь! Это ты меня утешаешь как советского инвалида детства? Нет, я просто хочу, чтоб ты понял – болезнь имеет смысл! Смысл, Митя, и смысл великий! Так что ты чуток поменьше жалуйся и читателей не жалоби без дела! Хладнокровней, Митя. Ты пойми, твоя болезнь, твое безусловное и очевидное ничтожество, неумение жить и приспосабливаться к жизни, все тщетные желания и оскорбленные чувства – это все пока только флягрум! Только флягрум, детка! А тебе предстоят еще желчь, уксус, распятие и копье!

0